Ликторы приносят бруту тела сыновей, жак луи давид - описание - JEKATERINBURG.RU

Ликторы приносят бруту тела сыновей, жак луи давид — описание

Ликторы приносят бруту тела сыновей, жак луи давид — описание

Продолжая рубрику «История в картине».

Очередная душераздирающая история из жизни древнего Рима нашла своё отражение в живописи Жака-Луи Давида.

Ж.-Л. Давид, «Ликторы приносят Бруту тела двух его сыновей».

Изображенный в темном углу слева Луций Юний Брут являлся одним из основателей Римской республики. Он был, можно сказать, вождем революции, поскольку возглавил восстание против последнего римского царя Тарквиния Гордого в 509 до н. э..
История была такова, что Тарквиний совсем забылся и сделал одну вопиющую вещь, которая стала последней каплей в чаше народного терпения. Что это был за поступок я расскажу в следующем выпуске нашей программы =)) А пока речь о Бруте, который побудил народ низложить царя. Войско тоже переметнулось к мятежникам и царь Тарквиний с сыновьями были изгнаны. Так в Риме была создана Республика с избираемой ежегодно парой консулов. Первыми консулами в 509 до н. э. были избраны Луций Юний Брут и Тарквиний Коллатин.
Однако, царское семейство было изгнано, но не сломлено. И в том же году в Риме возник процарский заговор при поддержке Тарквиниев. В число заговорщиков входили знатные юноши, в том числе и сыновья Брута Тит и Тиберий. Однако, один из рабов донес на заговорщиков консулам, в связи с чем они были схвачены. И отец вынужден был казнить предателей-сыновей.

Под катом приводятся выдержки из Плутарха и Тита Ливия с описанием данного эпизода. Надо заметить, у Плутарха всё рассказывается более драматично, у Ливия — более содержательно.
У Тита Ливия описание данных событий занимает практически четверть первой и половину второй книги, поэтому я приведу под катом только эпизод с заговором и казнью, которые произошли уже после революции. Впрочем, ссылка на полную версию труда Ливия прилагается.

«3. (1) Хотя никто не сомневался, что со стороны Тарквиниев грозит война, но пришла она позже, чем все думали. А случилось то, о чем не тревожились: свобода чуть не была погублена коварством и изменою. (2) Нашлись среди римской молодежи кое-какие юноши, и не последние по знатности, чьим страстям было больше простору при царях: сверстники и товарищи молодых Тарквиниев, сами привыкшие жить по-царски. (3) Тоскуя среди общего равноправия по прежнему своеволию, они стали сетовать меж собой, что чужая свобода обернулась их рабством: царь — человек, у него можно добиться, чего нужно, тут законного, там незаконного, он способен к благодеянию и милости, может и прогневаться и простить, различает друга от недруга; (4) а закон — глух, неумолим, он спасительней и лучше для слабых, чем для сильных9, он не знает ни снисхождения, ни пощады для преступивших; опасно среди стольких людских прегрешений жить одною невинностью.

(5) Эти души были уже затронуты порчей, когда вдруг являются царские послы и требуют теперь не возвращения царя, а хотя бы выдачи царского имущества. Сенат, выслушав их просьбу, совещался несколько дней: не вернуть имущество значило дать повод к войне, а вернуть — дать средства и вспоможение для войны. (6) Тем временем послы заняты были другим: въяве хлопоча о царском имуществе, втайне строили козни, готовя возвращение царской власти. С просьбами будто о явном своем деле обходили они дома, испытывая настроения знатных юношей. (7) Кому речи их приходились по душе, тем вручали они письма от Тарквиниев и сговаривались о том, чтобы ночью тайком впустить в город царскую семью.

4. (1) Сперва этот замысел был доверен братьям Вителлиям и Аквилиям. Сестра Вителлиев была замужем за консулом Брутом, и от этого брака были уже взрослые дети — Тит и Тиберий; их тоже посвятили дядья в свой заговор. (2) Нашлись и другие соучастники из знатной молодежи, чьи имена забылись за давностью. (3) Между тем в сенате взяло верх решение выдать царское имущество, и послы воспользовались этим поводом задержаться в городе, испросив у консулов срок, чтобы приготовить повозки для царского добра. Все это время проводят они в совещаниях с заговорщиками, настойчиво требуя от них писем к Тарквиниям: (4) ведь иначе как те поверят, что не пустые слова о столь важном деле несут им послы? Эти-то письма, данные в залог верности, и сделали преступление явным.

(5) А дело было так: накануне своего отъезда к Тарквиниям послы как раз обедали у Вителлиев, и там, удалив свидетелей, заговорщики вволю, как это бывает, толковали о недавнем своем умысле. Разговор их подслушал один из рабов, который и раньше уже подозревал неладное, (6) но выжидал, пока письма окажутся в руках у послов, чтобы можно было взять их с поличным. Поняв, что письма переданы, он обо всем донес консулам. (7) Консулы вышли, чтобы схватить послов и заговорщиков, и без шума подавили всю затею, позаботившись прежде всего о том, чтобы не пропали письма. Изменников немедля бросили в оковы, а насчет послов некоторое время колебались, но потом, хотя вина, казалось, и приравнивала их к врагам, все же принятое между народами право возобладало.

5. (1) Дело о царском имуществе, которое решили было отдать, вновь поступает в сенат. Сенаторы в порыве гнева запрещают выдачу, но запрещают и передачу в казну: (2) царское добро отдается на разграбление простому народу, чтобы каждый, прикоснувшись к добыче, навсегда потерял надежду на примирение с царями. Пашня Тарквиниев, находившаяся между городом и Тибром, посвящена была Марсу и стала отныне Марсовым полем. (3) Говорят, там как раз стоял хлеб, уже готовый к жатве. А так как пользоваться урожаем с этого поля было бы кощунством, то посланная туда огромная толпа народу, сжав хлеб, вместе с соломою высыпала его корзинами в Тибр, обмелевший, как всегда, в летний зной. (4) Осевшие на мели кучи соломы занесло илом, а со временем из этого и других наносов вырос остров, потом, я думаю, его укрепили искусственной насыпью, чтобы место это стало достаточно высоким и твердая почва выдерживала бы даже храмы и портики.

(5) По расхищении царского имущества был вынесен приговор предателям и совершилась казнь, особенно примечательная тем, что консульское звание обязало отца казнить детей и того, кого следовало бы удалить даже от зрелища казни, судьба назначила ее исполнителем. (6) Знатнейшие юноши стояли, прикованные к столбам, но, минуя их, словно чужих, взоры всех обращались к сыновьям консула. Не столько сама казнь вызывала жалость, сколько преступление, заслужившее казнь: (7) эти люди решились предать и только что освобожденное отечество, и освободителя-отца, и консульство, происходящее из Юниева дома, и сенат, и простой народ, и все, что было в Риме божеского и человеческого, — предать бывшему Гордому царю, а ныне ненавистному изгнаннику. (8) Консулы взошли на свои места, ликторы отправляются вершить казнь; обнаженных секут розгами, обезглавливают топорами, но все время все взгляды прикованы к лицу и взору отца, изъявлявшего отцовское чувство, даже творя народную расправу.»

«4.Когда молодые люди дали свое согласие и вступили в сговор с Аквилиями, было решено всем принести великую и страшную клятву, совершив возлияние человеческой кровью и коснувшись внутренностей убитого. Для этого заговорщики собрались в доме Аквилиев. Дом, где они вознамерились исполнить такой чудовищный обряд, был, как и следовало ожидать, темен и почти пуст, и потому никто не заметил спрятавшегося там раба по имени Виндиций. Не то чтобы он спрятался по злому умыслу или по какому-то предчувствию, но, случайно оказавшись внутри и увидев быстро приближающихся людей, побоялся попасться им на глаза и укрылся за пустым ящиком, так что стал свидетелем всего происходившего и подслушал все разговоры. Собравшиеся положили убить консулов и, написав об этом намерении Тарквинию, отдали письмо послам, которые, пользуясь гостеприимством Аквилиев, жили там же и присутствовали при клятве. Когда заговорщики удалились, Виндиций потихоньку выскользнул из своего укрытия; он не хотел держать в тайне то, что ему довелось узнать, но колебался, совершенно основательно считая далеко небезопасным обвинить в тяжелейшем преступлении сыновей Брута перед их отцом или племянников Коллатина перед родным дядей, а среди частных лиц не находя в Риме никого, кому бы он мог доверить сведения такой важности. Но всего менее мог он молчать, совесть не давала ему покоя, и он отправился к Валерию, привлекаемый в первую очередь обходительностью и милосердием этого мужа, который был доступен всем нуждающимся в его помощи, постоянно держал двери дома открытыми и никогда не презирал речей и нужд человека низкого звания.

5. Когда Виндиций явился к нему и обо всем рассказал в присутствии лишь жены Валерия и его брата Марка, Валерий, потрясенный и испуганный, не отпустил раба, но запер его в какую-то комнату, приставив к дверям жену, а брату велел окружить царский двор, разыскать, если удастся, письма и взять под стражу рабов, сам же с клиентами и друзьями, которых вокруг него всегда было немало, и многочисленной прислугой направился к дому Аквилиев. Хозяев Валерий не застал; так как, по-видимому, никто не ожидал его прихода, он проник внутрь и в помещении, где остановились послы, нашел письма. В это время бегом подоспели Аквилии и, столкнувшись с Валерием в дверях, пытались вырвать у него его находку. Спутники Валерия стали защищаться и, накинув противникам на шею тоги, с огромным трудом, осыпаемые ударами и сами щедро их раздавая, узкими переулками вырвались наконец на форум. Одновременно то же случилось и на царском дворе: Марк наложил руку на другие письма, спрятанные среди уложенных и готовых к отправке вещей, и поволок на форум царских приближенных, сколько смог захватить.

6. Когда консулы положили конец беспорядку, Валерий велел привести Виндиция, и обвинение было предъявлено, а затем были прочтены письма. Уличенные не дерзнули сказать ни слова в свою защиту, смущенно и уныло молчали и все прочие, лишь немногие, желая угодить Бруту, упомянули об изгнании. Какой-то проблеск надежды усматривали также в слезах Коллатина и в безмолвии Валерия. Но Брут, окликая каждого из сыновей в отдельности, сказал: «Ну, Тит, ну, Тиберий, что же вы не отвечаете на обвинение?» И когда, несмотря на троекратно повторенный вопрос, ни тот, ни другой не проронили ни звука, отец, обернувшись к ликторам, промолвил: «Дело теперь за вами». Те немедленно схватили молодых людей, сорвали с них одежду, завели за спину руки и принялись сечь прутьями, и меж тем как остальные не в силах были на это смотреть, сам консул, говорят, не отвел взора в сторону, сострадание нимало не смягчило гневного и сурового выражения его лица — тяжелым взглядом следил он за тем, как наказывают его детей, до тех пор пока ликторы, распластав их на земле, не отрубили им топорами головы. Передав остальных заговорщиков на суд своего товарища по должности, Брут поднялся и ушел. Его поступок, при всем желании, невозможно ни восхвалять, ни осуждать. Либо высокая доблесть сделала его душу совершенно бесстрастной, либо, напротив, великое страдание довело ее до полной бесчувственности. И то и другое — дело нешуточное, и то и другое выступает за грани человеческой природы, но первое свойственно божеству, второе — дикому зверю. Справедливее, однако, чтобы суждение об этом муже шло по стопам его славы, и наше собственное слабоволие не должно быть причиною недоверия к его доблести. Во всяком случае, римляне считают, что не стольких трудов стоило Ромулу основать город, скольких Бруту — учредить и упрочить демократический образ правления.»

Читайте также  Какой самый дорогой сорт кофе в мире

LiveInternetLiveInternet

  • Регистрация
  • Вход

Музыка

Статистика

Французский художник Жак-Луи Давид (1748-1825)


Жак-Луи Давид: Автопортрет, 1791
64×53
Галерея Уффици, Флоренция (Galleria degli Uffizi, Firenze).

Жака Луи Давида принято считать основоположником французского неоклассицизма. На самом деле в его живописной манере соединились три направления: рококо, неоклассицизм и романтизм. Художник уже в молодые годы удостоился чести быть поставленным рядом с выдающимся французским художником эпохи рококо Франсуа Буше, создателем элегантного стиля. Отголоски чувственной и фривольной живописи Буше отчетливо прослеживаются в ранних работах Давида, таких, например, как «Битва Марса с Минервой» (1771). Здесь батальная сцена перегружена неуместными на поле брани фигурами обнаженных богинь и пухлых херувимов.


Битва Минервы и Марса Лувр, Париж (Musée du Louvre, Paris).1771, 114х140

Неоклассицизм был реакцией на господствующий в то время стиль барокко. Все чаще критики и философы призывали художников обращаться к героическим и нравственным сюжетам из античной истории, вытесняя ими фривольные, легковесные мифологические сценки.

В возрождении интереса к классической культуре не было ничего нового или необычного. Классицизм главенствовал во французской живописи XVII века, основателем этого направления считают Никола Пуссена (1594-1665), у которого Давид очень многое позаимствовал. Композиционно картина его «Святой Рох, молящий Богородицу об исцелении зачумленных» (1780) напоминает полотно Пуссена «Явление Богородицы святому Якову», а «Смерть Сократа» (1787) — полотно Пуссена «Завещание Эвдемидаса».


«Святой Рох, молящий Богородицу об исцелении зачумленных» (1780)


Жак-Луи Давид: Смерть Сократа Музей Метрополитен, Нью-Йорк 1787. 130×196

Исторические сюжеты
Многие полотна художников-неоклассицистов были написаны на сюжеты, взятые из истории Древней Греции и Древнего Рима. Все исторические картины Давида можно разделить на три категории: клятвы, сцены на смертном одре (например, «Смерть Сократа») и батальные сцены (например, «Леонид при Фермопилах», 1814). Клятвы и смерти пользовались особым успехом в 1780-е годы, когда эти сюжеты многие интерпретировали в свете современных политических событий. Подобные картины являлись образцами преданности, самопожертвования, героизма и высокой морали и тем самым представляли идеальный материал для революционеров-пропагандистов. Правда, в те годы Давид иногда писал исторические сцены, проникнутые романтическим духом, как, например, «Любовь Париса и Елены», 1788


Парис и Елена Лувр, Париж (Musée du Louvre, Paris).1788. 144х180

Своим появлением неоклассицизм был во многом обязан археологическим раскопкам 1740-х годов в разрушенных Помпеях и Геркулануме. Сохранившиеся здесь предметы быта, украшения открыли художникам античный мир. Еще сильнее энтузиазм творческих людей был подогрет появившимися вскоре книгами немецкого археолога и знатока античных древностей Иоганна Винкельмана (1717-1768): многотомным сочинением «Древности Геркуланума», выходившим с 1755 до 1792 года, и «Историей античного искусства» (1764). В своих исследованиях Винкельман призывал художников стремиться к созданию идеала красоты, опираясь на сохранившиеся образцы античного искусства. Книги эти стали культовыми для всей Европы.

«Весь Париж играет в Грецию, — заметил один путешественник, посетивший в те годы французскую столицу. — На головах у дам греческие прически. Даже самый мелкий фат не может позволить себе, чтобы его табакерка не была «античной»».

Как показывает «Портрет мадам Рекамье», написанный Давидом в 1800 году, мода на «греческий стиль» сохранялась до конца XVIII столетия и послужила источником для создания другого стиля — ампир, расцвет которого пришелся на время правления Наполеона.


Жак-Луи Давид: Мадам Рекамье Лувр, Париж (Musée du Louvre, Paris).1800, 174х244″

На картинах приверженцев «греческого стиля» новая мода проявлялась в не всегда уместных архитектурных деталях, написанных как будто «под старину» натюрмортах. Не избежал этого соблазна даже закоренелый сторонник теорий Винкельмана, учитель Давида — Жозеф-Мари Вьен. Подобные элементы можно найти и на ранних картинах Давида — например, на полотне «Антиох и Стратоника» (1774) или «Велизарий» (1781). Взгляд зрителя то и дело отвлекают от основного сюжета многочисленные детали, которыми насыщена композиция.


Давид Жак Луи — Антиох и Стратоника 1774. Школа изящных искусств, Париж.


Жак-Луи Давид: Велизарий, просящий подаяние Музей изобразительных искусств, Лилль 1781. 288х312

Но через несколько лет все меняется. Если обратиться к таким полотнам художника, как, скажем, «Клятва Горациев» (1784) или «Смерть Сократа» (1787), можно заметить, что композиция стала легче, сдержанней.


Жак-Луи Давид: Клятва Горациев Лувр, Париж (Musée du Louvre, Paris).1784, 330х425

Это самая знаменитая картина Давида. В ней нашли отражение все стилистические особенности художника. Здесь есть и следы классической манеры Пуссена с его пристрастием к выразительным театральным жестам, и воссоздание античной атмосферы. Сюжет картины взят из старинной легенды, относящейся к VII веку до нашей эры. В то время Рим воевал против соседнего города Альба-Лонга, и было объявлено, что разрешить конфликт должна дуэль между тремя римскими братьями из рода Горациев и тремя братьями Куриациями из Альба-Лонги. Этим семьям предстояло породниться, поэтому изначально было ясно, что в подобном сражении не может быть победителей. После боя в живых остался лишь один из братьев Горациев, но, возвратившись с триумфом домой, он был проклят собственной сестрой за убийство ее жениха, одного из братьев Куриациев. Будучи взбешен, он ударил свою сестру ножом, за что был приговорен к смерти (но впоследствии помилован).
Поначалу источником вдохновения для Давида стала пьеса Корнеля «Гораций», но в ней не было сцены клятвы. Подробности воинской клятвы Давид заимствовал у Пуссена, а сама идея клятвы была, по всей видимости, взята художником из легенды о Бруте.

Перемена произошла после пребывания Давида в Италии (1775-80), именно тогда художник решил избавляться от мешающих основной идее деталей. Как говорил он позже своим ученикам, «в моем вкусе, мыслях, даже поведении иногда прорывалось нечто варварское, то, от чего я должен был отказаться, если желал достичь в своих картинах глубины и прозрачности». Большую роль здесь сыграло не только знакомство с античным искусством, но и изучение художником работ итальянских мастеров эпохи Возрождения, в первую очередь Рафаэля и Караваджо. «Я чувствую себя так, словно мне удалили катаракту. С глаз моих упала пелена, и я теперь понимаю, насколько слаб и несовершенен мой стиль, основанный на фальшивых принципах, и сколько мне предстоит сделать для того, чтобы приблизиться к сверкающей истине. Слепое копирование природы кажется мне недостойным, вульгарным занятием, нужно стремиться выше, к уровню античных мастеров и Рафаэля. «

Достижением Жака Луи Давида можно считать то, что ему удалось передать в своих работах самую суть этических идеалов Древней Греции и Рима — добродетель, героизм, самопожертвование. Чтобы выделить мысль, художник отказывался от сложных ракурсов и различных трюков с перспективой, от избытка архитектурных деталей, мебели. Постепенно Давид свел к минимуму число фигур в своих композициях, отказался от живописного фона. Происходящее на картине он заключал в подобие театральной коробки, а персонажей будто выводил к рампе.

Самые знаменитые шедевры Давида, относящиеся к течению неоклассицизма, были написаны им в 1780-е годы. Винкельман отмечал, что великую картину можно написать только в тишине и покое, вдали от мирской суеты. Именно в таких условиях Давид работал над «Смертью Сократа» и «Клятвой Горациев».

С началом Великой французской революции художник обратился к бурным событиям, что коренным образом отразилось на его манере. Теперь, уйдя с головой в политику, Давид писал торопливо, возбужденно, в работах его появились элементы, роднящие полотна художника с зарождающимся в живописи течением, которое позднее будет названо романтизмом.


Жак-Луи Давид: Наполеон Бонапарт, пересекающий перевал Сен-Бернар 20 мая 1800 г. Галерея Бельведер, Вена (Galerie Belvedere, Wien).1801. 275×232

Признаки романтизма особенно очевидны в картине «Наполеон на перевале Сен-Бернар» (1800), где плащ завоевателя развевается на ветру, и в предварительном, сделанном пером и тушью рисунке к картине «Клятва в зале для игры в мяч» (1791), где вздымающиеся от ветра занавеси подчеркивают возбужденное состояние бунтарей-революционеров.


«Клятва в зале для игры в мяч (1791)»

Прославивший Давида неоклассический стиль с падением Наполеона очень быстро вышел из моды — очевидно, слишком уж сильно ассоциировался он с кровавыми событиями революции. На смену ему пришел более мягкий, отвечающий запросам широкой публики стиль Энгра, ученика Давида.

Революционер
Взгляды Давида на живопись были столь же непостоянными, как и его политические пристрастия. Начав как последователь стиля рококо, он после пяти лет, проведенных в Италии, встал на позицию нового течения, названного неоклассицизмом. К концу жизни бывший художник-революционер вновь возвращается к слащавым сценкам, с которых он начинал свой творческий путь. Но после таких полотен, как «Клятва Горациев» или «Ликторы приносят Бруту тела его казненных сыновей», прославивших Давида, последние его картины казались нелепыми.


Жак-Луи Давид: Ликторы приносят Бруту тела его сыновей Лувр, Париж 1789, 323х422

Эта картина продолжает тему, начатую Давидом в «Клятве Горациев», — конфликт между общественными и личными интересами. Брут — основатель Римской республики, решил изгнать из Рима царский род, однако его сыновья приняли сторону царской власти. Брут сделал трудный выбор — осудил своих детей на смерть. В те годы, когда Давид писал эту картину, подобная сцена не рассматривалась иначе, как призыв к свержению монархии.

Для творчества Давида характерны реалистические основы, драматическая сила, идейная целеустремленность, которая особенно сильно проявилась в годы Великой французской революции, а также стремление запечатлеть актуальные события современности. Он передал свое мастерство огромному количеству учеников, так что Делакруа, отдавая должное Давиду, назвал его родоначальником всей новой школы живописи и скульптуры.


«Жак-Луи Давид: Автопортрет Лувр, Париж (Musée du Louvre, Paris).1794, 81х64

СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!

Процитировано 6 раз
Понравилось: 9 пользователям

Ликторы приносят бруту тела сыновей, жак луи давид — описание

Очередная душераздирающая история из жизни древнего Рима нашла своё отражение в живописи Жака-Луи Давида.

Ж.-Л. Давид, «Ликторы приносят Бруту тела двух его сыновей».

Изображенный в темном углу слева Луций Юний Брут являлся одним из основателей Римской республики. Он был, можно сказать, вождем революции, поскольку возглавил восстание против последнего римского царя Тарквиния Гордого в 509 до н. э..
История была такова, что Тарквиний совсем забылся и сделал одну вопиющую вещь, которая стала последней каплей в чаше народного терпения. Что это был за поступок я расскажу в следующем выпуске нашей программы =)) А пока речь о Бруте, который побудил народ низложить царя. Войско тоже переметнулось к мятежникам и царь Тарквиний с сыновьями были изгнаны. Так в Риме была создана Республика с избираемой ежегодно парой консулов. Первыми консулами в 509 до н. э. были избраны Луций Юний Брут и Тарквиний Коллатин.
Однако, царское семейство было изгнано, но не сломлено. И в том же году в Риме возник процарский заговор при поддержке Тарквиниев. В число заговорщиков входили знатные юноши, в том числе и сыновья Брута Тит и Тиберий. Однако, один из рабов донес на заговорщиков консулам, в связи с чем они были схвачены. И отец вынужден был казнить предателей-сыновей.

Читайте также  Башня сумасшедших в вене, австрия: фото и описание

Под катом приводятся выдержки из Плутарха и Тита Ливия с описанием данного эпизода. Надо заметить, у Плутарха всё рассказывается более драматично, у Ливия — более содержательно.
У Тита Ливия описание данных событий занимает практически четверть первой и половину второй книги, поэтому я приведу под катом только эпизод с заговором и казнью, которые произошли уже после революции. Впрочем, ссылка на полную версию труда Ливия прилагается.

«3. (1) Хотя никто не сомневался, что со стороны Тарквиниев грозит война, но пришла она позже, чем все думали. А случилось то, о чем не тревожились: свобода чуть не была погублена коварством и изменою. (2) Нашлись среди римской молодежи кое-какие юноши, и не последние по знатности, чьим страстям было больше простору при царях: сверстники и товарищи молодых Тарквиниев, сами привыкшие жить по-царски. (3) Тоскуя среди общего равноправия по прежнему своеволию, они стали сетовать меж собой, что чужая свобода обернулась их рабством: царь — человек, у него можно добиться, чего нужно, тут законного, там незаконного, он способен к благодеянию и милости, может и прогневаться и простить, различает друга от недруга; (4) а закон — глух, неумолим, он спасительней и лучше для слабых, чем для сильных9, он не знает ни снисхождения, ни пощады для преступивших; опасно среди стольких людских прегрешений жить одною невинностью.

(5) Эти души были уже затронуты порчей, когда вдруг являются царские послы и требуют теперь не возвращения царя, а хотя бы выдачи царского имущества. Сенат, выслушав их просьбу, совещался несколько дней: не вернуть имущество значило дать повод к войне, а вернуть — дать средства и вспоможение для войны. (6) Тем временем послы заняты были другим: въяве хлопоча о царском имуществе, втайне строили козни, готовя возвращение царской власти. С просьбами будто о явном своем деле обходили они дома, испытывая настроения знатных юношей. (7) Кому речи их приходились по душе, тем вручали они письма от Тарквиниев и сговаривались о том, чтобы ночью тайком впустить в город царскую семью.

4. (1) Сперва этот замысел был доверен братьям Вителлиям и Аквилиям. Сестра Вителлиев была замужем за консулом Брутом, и от этого брака были уже взрослые дети — Тит и Тиберий; их тоже посвятили дядья в свой заговор. (2) Нашлись и другие соучастники из знатной молодежи, чьи имена забылись за давностью. (3) Между тем в сенате взяло верх решение выдать царское имущество, и послы воспользовались этим поводом задержаться в городе, испросив у консулов срок, чтобы приготовить повозки для царского добра. Все это время проводят они в совещаниях с заговорщиками, настойчиво требуя от них писем к Тарквиниям: (4) ведь иначе как те поверят, что не пустые слова о столь важном деле несут им послы? Эти-то письма, данные в залог верности, и сделали преступление явным.

(5) А дело было так: накануне своего отъезда к Тарквиниям послы как раз обедали у Вителлиев, и там, удалив свидетелей, заговорщики вволю, как это бывает, толковали о недавнем своем умысле. Разговор их подслушал один из рабов, который и раньше уже подозревал неладное, (6) но выжидал, пока письма окажутся в руках у послов, чтобы можно было взять их с поличным. Поняв, что письма переданы, он обо всем донес консулам. (7) Консулы вышли, чтобы схватить послов и заговорщиков, и без шума подавили всю затею, позаботившись прежде всего о том, чтобы не пропали письма. Изменников немедля бросили в оковы, а насчет послов некоторое время колебались, но потом, хотя вина, казалось, и приравнивала их к врагам, все же принятое между народами право возобладало.

5. (1) Дело о царском имуществе, которое решили было отдать, вновь поступает в сенат. Сенаторы в порыве гнева запрещают выдачу, но запрещают и передачу в казну: (2) царское добро отдается на разграбление простому народу, чтобы каждый, прикоснувшись к добыче, навсегда потерял надежду на примирение с царями. Пашня Тарквиниев, находившаяся между городом и Тибром, посвящена была Марсу и стала отныне Марсовым полем. (3) Говорят, там как раз стоял хлеб, уже готовый к жатве. А так как пользоваться урожаем с этого поля было бы кощунством, то посланная туда огромная толпа народу, сжав хлеб, вместе с соломою высыпала его корзинами в Тибр, обмелевший, как всегда, в летний зной. (4) Осевшие на мели кучи соломы занесло илом, а со временем из этого и других наносов вырос остров, потом, я думаю, его укрепили искусственной насыпью, чтобы место это стало достаточно высоким и твердая почва выдерживала бы даже храмы и портики.

(5) По расхищении царского имущества был вынесен приговор предателям и совершилась казнь, особенно примечательная тем, что консульское звание обязало отца казнить детей и того, кого следовало бы удалить даже от зрелища казни, судьба назначила ее исполнителем. (6) Знатнейшие юноши стояли, прикованные к столбам, но, минуя их, словно чужих, взоры всех обращались к сыновьям консула. Не столько сама казнь вызывала жалость, сколько преступление, заслужившее казнь: (7) эти люди решились предать и только что освобожденное отечество, и освободителя-отца, и консульство, происходящее из Юниева дома, и сенат, и простой народ, и все, что было в Риме божеского и человеческого, — предать бывшему Гордому царю, а ныне ненавистному изгнаннику. (8) Консулы взошли на свои места, ликторы отправляются вершить казнь; обнаженных секут розгами, обезглавливают топорами, но все время все взгляды прикованы к лицу и взору отца, изъявлявшего отцовское чувство, даже творя народную расправу.»

«4.Когда молодые люди дали свое согласие и вступили в сговор с Аквилиями, было решено всем принести великую и страшную клятву, совершив возлияние человеческой кровью и коснувшись внутренностей убитого. Для этого заговорщики собрались в доме Аквилиев. Дом, где они вознамерились исполнить такой чудовищный обряд, был, как и следовало ожидать, темен и почти пуст, и потому никто не заметил спрятавшегося там раба по имени Виндиций. Не то чтобы он спрятался по злому умыслу или по какому-то предчувствию, но, случайно оказавшись внутри и увидев быстро приближающихся людей, побоялся попасться им на глаза и укрылся за пустым ящиком, так что стал свидетелем всего происходившего и подслушал все разговоры. Собравшиеся положили убить консулов и, написав об этом намерении Тарквинию, отдали письмо послам, которые, пользуясь гостеприимством Аквилиев, жили там же и присутствовали при клятве. Когда заговорщики удалились, Виндиций потихоньку выскользнул из своего укрытия; он не хотел держать в тайне то, что ему довелось узнать, но колебался, совершенно основательно считая далеко небезопасным обвинить в тяжелейшем преступлении сыновей Брута перед их отцом или племянников Коллатина перед родным дядей, а среди частных лиц не находя в Риме никого, кому бы он мог доверить сведения такой важности. Но всего менее мог он молчать, совесть не давала ему покоя, и он отправился к Валерию, привлекаемый в первую очередь обходительностью и милосердием этого мужа, который был доступен всем нуждающимся в его помощи, постоянно держал двери дома открытыми и никогда не презирал речей и нужд человека низкого звания.

5. Когда Виндиций явился к нему и обо всем рассказал в присутствии лишь жены Валерия и его брата Марка, Валерий, потрясенный и испуганный, не отпустил раба, но запер его в какую-то комнату, приставив к дверям жену, а брату велел окружить царский двор, разыскать, если удастся, письма и взять под стражу рабов, сам же с клиентами и друзьями, которых вокруг него всегда было немало, и многочисленной прислугой направился к дому Аквилиев. Хозяев Валерий не застал; так как, по-видимому, никто не ожидал его прихода, он проник внутрь и в помещении, где остановились послы, нашел письма. В это время бегом подоспели Аквилии и, столкнувшись с Валерием в дверях, пытались вырвать у него его находку. Спутники Валерия стали защищаться и, накинув противникам на шею тоги, с огромным трудом, осыпаемые ударами и сами щедро их раздавая, узкими переулками вырвались наконец на форум. Одновременно то же случилось и на царском дворе: Марк наложил руку на другие письма, спрятанные среди уложенных и готовых к отправке вещей, и поволок на форум царских приближенных, сколько смог захватить.

6. Когда консулы положили конец беспорядку, Валерий велел привести Виндиция, и обвинение было предъявлено, а затем были прочтены письма. Уличенные не дерзнули сказать ни слова в свою защиту, смущенно и уныло молчали и все прочие, лишь немногие, желая угодить Бруту, упомянули об изгнании. Какой-то проблеск надежды усматривали также в слезах Коллатина и в безмолвии Валерия. Но Брут, окликая каждого из сыновей в отдельности, сказал: «Ну, Тит, ну, Тиберий, что же вы не отвечаете на обвинение?» И когда, несмотря на троекратно повторенный вопрос, ни тот, ни другой не проронили ни звука, отец, обернувшись к ликторам, промолвил: «Дело теперь за вами». Те немедленно схватили молодых людей, сорвали с них одежду, завели за спину руки и принялись сечь прутьями, и меж тем как остальные не в силах были на это смотреть, сам консул, говорят, не отвел взора в сторону, сострадание нимало не смягчило гневного и сурового выражения его лица — тяжелым взглядом следил он за тем, как наказывают его детей, до тех пор пока ликторы, распластав их на земле, не отрубили им топорами головы. Передав остальных заговорщиков на суд своего товарища по должности, Брут поднялся и ушел. Его поступок, при всем желании, невозможно ни восхвалять, ни осуждать. Либо высокая доблесть сделала его душу совершенно бесстрастной, либо, напротив, великое страдание довело ее до полной бесчувственности. И то и другое — дело нешуточное, и то и другое выступает за грани человеческой природы, но первое свойственно божеству, второе — дикому зверю. Справедливее, однако, чтобы суждение об этом муже шло по стопам его славы, и наше собственное слабоволие не должно быть причиною недоверия к его доблести. Во всяком случае, римляне считают, что не стольких трудов стоило Ромулу основать город, скольких Бруту — учредить и упрочить демократический образ правления.»

Биография и вклад Давида Жака Луи в мировую живопись

Жак Луи Давид как основоположник революционного классицизма – направления во французском искусстве конца XVIII века. Примеры отражения классицистических представлений о волевом начале как сущностном ядре человеческой личности в творчестве живописца.

Рубрика Культура и искусство
Вид доклад
Язык русский
Дата добавления 22.09.2014
Размер файла 7,4 K
  • посмотреть текст работы
  • скачать работу можно здесь
  • полная информация о работе
  • весь список подобных работ

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru

Размещено на http://www.allbest.ru

Давид Жак Луи (David Jacques-Louis), французский живописец. Родился 30 августа 1748 года в Париже. С 1766 по 1774 год учился в Королевской академии живописи и скульптуры у исторического живописца Жозефа-Мари Вьена, в 1775-1780 изучал античное искусство в Риме. В 1780-1790-е годы Жак Луи Давид стал основоположником и признанным лидером так называемого революционного классицизма — направления во французском искусстве конца XVIII века. Воспринявшего у рационалистической просветительской философии XVIII столетия культ разума и естественного чувства, выдвинувшего новый тип художника-борца, призванного воспитывать у зрителя высокие моральные качества и гражданские добродетели. Для произведений Давида 1780-х годов характерны публицистическая направленность, стремление выразить героические свободолюбивые идеалы предреволюционной эпохи через образы античной истории (“Смерть Сократа”, 1787, Метрополитен-музей; “Ликторы приносят Бруту тела его сыновей”, 1789, Лувр, Париж). Возвышенность замысла, сценическая торжественность образного строя, чеканная барельефность композиции, преобладание объемно-светотеневого начала над колористическим, особенно ярко воплотились в картине “Клятва Горациев” (1784, Лувр, Париж), воспринятой обществом как призыв к революционной борьбе. Классицистические представления о волевом и деятельном начале как сущностном ядре человеческой личности отразились в портретах Давида этого периода (“Портрет доктора Альфонса Леруа”, 1783, Музей Лувр, Париж). Воодушевленный событиями Великой французской революции, Давид стремился к созданию исторической картины на современную тему (“Клятва в зале для игры в мяч”, 1791, картина не закончена, центральная часть в Национальном музее Версаля и Трианонов). Черты портрета и исторической картины совмещены в картинах “Убитый Лепелетье” (1793, картина не сохранилась, известна по гравюрам Тардье) и особенно “Смерть Марата” (1793, Королевский музей, Брюссель) с их трагическим звучанием, простотой и лаконизмом композиции, суровой сдержанностью цвета и скульптурной монументальностью форм. Давид был активным деятелем революции, членом Конвента, организовывал массовые народные революционные празднества в Париже, создал Национальный музей в Лувре. Разгоревшийся пожар революции затянул пылкого художника в свой бурный круговорот: Давид выступил в роли политического деятеля, попал в 1793 году в конвент, в качестве его члена участвовал в осуждении короля на казнь, сочинял и предлагал проекты великих национальных празднеств и управлял их декоративною частью. В это время из-под кисти Давида вышли воспроизведения двух кровавых современных сцен — убийства Лепелетье и Марата. После термидорианского переворота, падения и казни Робеспьера был арестован и его друг Давид, и только слава Давида как художника спасла его голову от гильотины. По выходе из тюрьмы Давид снова отдался всецело живописи и написал в 1795-1799 годах одну из лучших своих картин, “Похищение сабинянок” (более верное название этой картины — “Сабинянки, останавливающие битву между сабинянами и римлянами”). живописец классицистический французский

Читайте также  Самые лучшие дорамы, список наиболее интересных корейских дорам

Когда верховная власть над Францией перешла в руки Наполеона, Давид стал привилегированным живописцем императора, но, увековечивая на полотне славные события Консульства и Империи (“Портрет Бонапарта на перевале Сен-Бернар”, “Коронация Наполеона”, “Раздача орлов” и т.п.). Давид не переставал интересоваться древней историей и написал картину “Леонид и спартанцы у Фермопил” — оконченную в 1814 году и проданную в 1819 году вместе с “Похищением сабинянок” за 100.000 франков (обе находятся в Музее Лувра). Несмотря на благорасположение к нему императора Наполеона Бонапарта и на получаемые от него милости, Жак Луи Давид оставался в душе республиканцем.

После разгрома наполеоновских армий и реставрации на французском королевском троне династии Бурбонов Давид как бывший член конвента и «цареубийца» подвергся изгнанию из Франции. Бурбоны не могли простить Давиду преданности Наполеону и особенно того, что во времена революции якобинец Давид был другом Робеспьера и голосовал за казнь Людовика XVI. Художник Жак Луи Давид был вычеркнут из списков Академии художеств и Почетного легиона, и поселился в Брюсселе, где продолжал руководить образованием молодых художников и писать картины. Из произведений, относящихся к этой последней поре деятельности Давида, наиболее достойны внимания: “Купидон, покидающий Психею”, “Марс, обезоруживаемый Венерой, Амуром и Грациями”.

Главная заслуга Давида состоит в основании целой школы, в которой его ученикам предоставлялась возможность развивать свои способности сообразно их натуре, без всяких стеснений, и после строгого изучения антиков бросить рабское подражание им и идти не по стопам своего учителя, а самостоятельным путем к совершенству. Из этой школы вышли Гро, Гране, Друе, Жироде, Жерар, Изабе, Навез, Робер, Энгр и многие другие, менее значительные художники.

Размещено на Allbest.ru

Подобные документы

Искусство реализма в период Великой Французской Революции. Жак Луи Давид – представитель неоклассицизма; творческий путь художника глазами искусствоведов и критиков. Художественная ценность произведений Давида, философские и этические идеи его полотен.

курсовая работа [43,9 K], добавлен 28.11.2010

Эпоха возникновения классицизма как литературного направления в период царствования во Франции Людовика XIV. Возникновение классицизма в России. Золотой век Екатерины II. Примеры классицизма в живописи. Русская живопись эпохи расцвета классицизма.

презентация [3,2 M], добавлен 24.11.2013

Эпоха Возрождения как революционная для истории всей человеческой культуры. Тематика эпохи Возрождения. Образ Давида в творчестве Донателло, Микеланжело и Бернини. Особенности и различия каждого образа Давида и влияние эпохи на изображение его образа.

дипломная работа [406,6 K], добавлен 04.07.2009

История развития стиля рококо во Франции. Роль творчества Жака-Анжа Габриэля в развитии классицизма. Малый Трианон в Версальском парке как одна из первых построек в стиле классицизма второй половины XVIII в. Стиль рококо в живописи и скульптуре.

презентация [18,3 M], добавлен 27.11.2011

Анализ биографии и творческой деятельности русского художника Брюллова Карла Павловича. Характеристика исторической и романтической тем в его живописи. Обзор жизненного пути и произведений живописца Давида Жака Луи. Основание французской школы живописи.

презентация [3,7 M], добавлен 23.10.2013

Характеристика художественного развития в России середины XVIII века. Развитие портретного направления в искусстве. Яркие представители живописи того времени: И. Вишняков, А. Антропов, И. Аргунов, П. Ротари, Г. Грот. Развитие гравюры и скульптуры.

реферат [20,3 K], добавлен 27.07.2009

Социокультурная ситуация в Европе в начале XVIII века. Теория общественного договора. Идеи просветителей XVIII века. Значение колонизация Нового света. Гипотеза мироздания в небесной механике Лапласа. Создание энциклопедии на французском языке.

презентация [432,5 K], добавлен 22.10.2014

Ликторы приносят Бруту тела его сыновей — The Lictors Bring to Brutus the Bodies of His Sons

Ликторы приносят Бруту тела его сыновей
Художник Жак-Луи Давид
Год 1789
Средняя масло на холсте
Размеры 323 см × 422 см (127 × 166 дюймов)
Расположение Лувр

Ликторы приносят Бруту тела его сыновей (Французский: Les licteurs rapportent à Brutus les corps de ses fils) это работа в масла посредством Французский художник Жак-Луи Давид. Эта картина на холсте площадью 146 квадратных футов была впервые выставлена ​​в Парижский салон в 1789 году. Римский лидер Луций Юний Брут, основатель Римская Республика, размышляя о судьбе своих сыновей. Они сговорились свергнуть республику и восстановить монархию, и сам Брут был вынужден приказать их смерти. Поступив так, Брут стал героическим защитником республики за счет собственной семьи. Картина была смелой аллегорией Гражданская добродетель с огромным резонансом для растущей причины республиканизм. Его темы добродетели, самопожертвования и преданности нации вызвали много споров, когда он был представлен в политически заряженную эпоху французская революция.

Содержание

  • 1 Фон
  • 2 Сочинение
  • 3 Презентация
  • 4 Влияние
  • 5 Наследие
  • 6 Рекомендации
  • 7 внешняя ссылка

Дэвид трудился над картиной более двух лет, прежде чем счел ее завершенной. [1] Его привязанность к мотиву Брута была очевидна за годы до этой картины, по крайней мере, с начала 1780-х годов, когда он делал Клятва Горациев (1784). Эта ранняя работа имеет четкую связь с Брут через темы долга, верности и добродетели. [1] Сама клятва была элементом легенды о Бруте, которую Давид художественно перенес на Горациев. [1] Аналогичная лицензия была взята на состав Брут: возвращение тел сыновей — эпизод, которого нет в описаниях Ливи и Плутарх. [2]

Энтузиазм Дэвида по поводу республиканского дела, по крайней мере, на этом раннем этапе, вызывает споры. Многие историки считают, что его живописное вдохновение было более прозаичным, почерпнутым из стандартных уроков классической истории и меньших событий современной известности. [3] Несмотря на быстрый апофеоз публики, некоторые современники подвергли сомнению личные намерения Дэвида относительно этой работы, и спор остается нерешенным. [4]

Сочинение

Как и большинство работ Дэвида, Брут находится на большом холсте. Его высота составляет 323 сантиметра (127 дюймов), а ширина — 422 сантиметра (166 дюймов). [5] Стиль росписи в Неоклассический манера. Брут сидит на клисмос слева, одинокий и задумчивый; Направо, его жена держит своих двух перепуганных дочерей, старшая из которых вот-вот потеряет сознание, [6] в то время как слуга на крайнем правом углу дрожит от боли. [7]

Обратите внимание на напряженные скрещенные ноги Брута на картине, острые ножницы, мертвые в центре картины, и использование света и тьмы, чтобы провести различие между Брутом и его женой. Брут даже не оглядывается, поскольку его безголовые сыновья Тиберий и Тит вносятся в комнату. [8]

Презентация

Имя часто переводится на английском языке как Брут принимает тела своих сыновей, среди других вариантов, включая Брут и его мертвые сыновья и просто Брут. Полное первоначальное название, представленное Салону, было намного длиннее и понятнее. Он тоже был представлен в различных формах, [9] но в переводе из небольшого путеводителя по салону (Ливрет), предложенного в 1789 году, в первый год революции в нем с остротой читается: Брут, первый консул, вернулся в свой дом после того, как осудил двух своих сыновей, которые объединились с Тарквинами и сговорились против римской свободы; ликторы возвращают свои тела, чтобы они могли быть погребены. [1]

Влияние

Работа имела огромный резонанс для того времени. Революция уже началась, и все картины, показанные в Салоне, должны были быть одобрены на политическую приемлемость. Портрет Давида 1788 года из Антуан Лавуазье ему уже было отказано в показе, потому что знаменитый химик был фигурой, потенциально вызывающей споры, поскольку он был привязан к Ancien Régime. [3] Из такой же осторожности Ликторы приносят Бруту тела его сыновей Практически не показывали из-за опасений разжигания прореволюционных страстей. Однако настойчивость общественности была слишком велика, и власти были вынуждены уступить. [3]

После своей первой выставки друг Дэвида, актер Франсуа-Жозеф Тальма, сыграл главную роль в Вольтерс Брут и добавил сцену, в которой режиссура в точности повторила композицию уже известной картины. [10]

Одновременно с художником Давидом Анжелика Кауфманн (1741–1807) был заказан польской королевской семьей для создания произведения, которое она назвала Брут осуждает своих сыновей на смерть за измену. Эта картина, ныне утерянная, известна только по письменному описанию и подготовительному рисунку 1788 года пером и тушью. [11]

Наследие

Ликторы приносят Бруту тела его сыновей постоянно отображается в Лувр в Париже. [5] Эскиз чернилами и мелом 1787 года находится в Метрополитен-музей в Нью-Йорке. [12] Этюд холст, масло находится в собраниях Национальный музей в Стокгольм. [13]

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: