Портрет струйской, рокотов - описание - JEKATERINBURG.RU

Портрет струйской, рокотов — описание

Портрет А.П. Струйской

Федор Рокотов
Портрет А.П. Струйской
1772. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.
Ты помнишь, как из тьмы былого
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас.
Ее глаза, как два тумана,
Полуулыбка, полуплач.
Ее глаза, как два обмана,
Покрытых мглою неудач.
Предвосхищенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук…

Александра Петровна Струйская, о портрете которой идет речь в замечательном стихотворении Николая Заболоцкого, была второй женой пензенского помещика Николая Струйского (друга и почитателя Рокотова), господина весьма странного. Страстный графоман, он сочинял стихи, над которыми потешались все, кому доводилось их слышать. Самого же автора это ничуть не смущало. чтобы публиковать свои творения, он даже организовал у себя в имении типографию, которая стала едва ли не лучшей в России. И в то же время сохранились свидетельства о необычайной жестокости просвещенного помещика, проводившего над своими крепостными судебные следствия с применением самых изощренных пыток и даже построившего в своих владениях тюрьму, где заключенных содержали в кандалах.
В отношении его к жене заметна такая же двойственность. С одной стороны, известно множество стихов, ей посвященных: «Почтить твои красы, как смертный, я немею. Теряюсь я в тебе… Тобой я пламенею». Казалось бы, такие строки мог написать только страстно влюбленный человек, но есть и другие свидетельства — что на супругу он особого внимания не обращал, что обращался с ней порой как с крепостной девкой, и даже как-то проиграл ее в карты соседу-помещику.
Кто знает, как все было на самом деле? Жила ли Александра Петровна в атмосфере красоты и покоя, окруженная заботой и вниманием, или же мучилась под властью супруга-тирана — этого нам узнать не дано. Известно только, что, хорошо или плохо, прожила она с мужем 24 года до внезапной его смерти, родила за это время восемнадцать детей — но выжили из них только две пары близнецов, остальные умерли в младенчестве. Мужа своего Александра Петровна пережила на 44 года, вырастила детей и многих внуков. Современники, даже те, кто Николая Струйского недолюбливал, отзывались о ней с неизменной симпатией и уважением, отмечая ее очарование, ум, доброту, любезные манеры и верность друзьям.
Но всё это еще впереди. А пока юная девушка, глядящая на нас с портрета, ничего не знает о своем будущем. Ей всего 18 лет, она только что вышла замуж… Сохранилась легенда о любви Рокотова к Александре Петровне. Что ж, даже если художник и не был влюблен в свою модель, то совершенно явно относился к ней не так, как к обычной заказчице, иначе созданный им образ не получился бы столь пленительным и чарующим.
Он как бы соткан из переливов цвета — настолько тонких, что колорит кажется монохромным, легчайших нюансов пепельно-серых, золотистых и розоватых тонов, создающих ощущение дымки, будто мы заглядываем в глубину туманного зеркала.
Это ощущение усиливается за счет использования художником необычного приема — световая моделировка не совпадает с тем, как фигура расположена в пространстве. Так, Струйская написана в трехчетвертном повороте, ее лицо немного развернуто влево, но рассеянный свет, заливающий полотно, превращает его в изображение анфас. В результате лицо и фигура приобретают особую зыбкость, ирреальность.
Создавая портрет Александры Петровны, Рокотов сознательно избегает дополнительных атрибутов, как это было модно в XVIII в., Струйская проста и естественна. Художник не вырисовывает подробно украшения, не старается точно выписать материал платья, но зато прекрасно передает душевную красоту, и чуткость, и изящество своей героини. «Портрет Струйской» — один из самых удивительных в истории русской живописи, один из самых реалистичных, и в то же время один из самых загадочных портретов. Уже много веков исследователи пытаются разгадать «полуулыбку, полуплач» этой русской Джоконды, и каждый неизменно видит в ней что-то свое — то затаенное страдание, то нежность, то удивление. Кажется, эта поразительная женщина меняет выражение лица при встрече с каждым новым зрителем.

…Когда потемки наступают
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Ее прекрасные глаза…

Александра Струйская – русская джоконда из XVIII века

Портрет Струйской – картина Рокотова, крупнейшего портретиста эпохи Екатерины II. Написана маслом на холсте размером 47,5 х 59,8 см в 1772 году. Находится в Государственной Третьяковской галерее (Москва).

Автор

Фёдор Степанович Рокотов (1730-е – 1808) – русский художник, творческое наследие которого – это великолепная галерея образов общественных деятелей России XVIII века, периода Русского Просвещения. Среди них сама императрица, члены царствующей семьи, люди, близкие к власти и оставившие в истории государства заметный след, а также их родные. В этом неоценимый вклад живописца не только с художественной точки зрения, но и с исторической.

Предыстория создания портрета

Поселившись в 1766 году в Москве, Рокотов стал популярным портретистом – позировать ему спешили все состоятельные и именитые. Всего за 50 рублей (заезжие иностранцы запрашивали 500-800) можно было заполучить в свою гостиную собственное изображение, написанное искусной рукой художника – было принято выставлять в домах всем на обозрение фамильные портреты.

Одним из заказчиков стал Николай Еремеевич Струйский (1749-1796), богатый литератор-графоман, издатель и большой любитель изобразительного искусства. В 1771 году он оставил службу и поселился в имении Рузаевка Пензенской губернии, на живописном слиянии рек. Здесь он построил роскошную для своего времени усадьбу с великолепными зданиями, возведёнными по рисункам Растрелли. Была пристроена и специальная смотровая башенка с видом на чудесный пейзаж – её хозяин облюбовал для занятий поэзией и называл Парнасом (у древних греков гора, где жили музы). Залы трёхэтажного кирпичного барского дома украшал росписью и полотнами. Рокотов для Струйского по заказу написал портрет императрицы, «совершенную штуку», как подписал заказчик на обороте картины. В целом он был чудаковатым и нервным человеком, экзальтированным и со странностями. Бывал жесток с крепостными и часто не понятен даже собственным гостям. Обстановка сглаживалась благодаря Александре Петровне Озеровой (1750-е – 1840), второй жене Струйского (он овдовел в 20 лет и снова женился в 1772 году). Рокотов портрет Струйской написал по заказу новоиспечённого мужа, влюблённого в молодую красавицу.

Александра Петровна Струйская

В неё нельзя было не влюбиться. Она принадлежала к древнему дворянскому роду, была благовоспитанна и умна, обходительна и мила. Гости, главным образом, и ехали в дом Струйских, чтобы увидеть очаровательную Александру.

Она стала хорошей женой, легко мирилась с эксцентричностью мужа и взяла на себя управление делами, когда тот забросил всё, «посвятив» себя поэзии (по отзывам современников писал напыщенно и бессмысленно, при этом приходя от себя в полнейший восторг). Хрупкая красавица стала матерью 18-ти детей, только 8 из них дожили до зрелого возраста. Была верна супругу – нет никаких сведений о тайных романах. После смерти мужа (его хватил удар при новости о кончине Екатерины II) заботилась о сохранении памяти о нём – в его кабинете долгие годы всё оставалось по-прежнему.

Так и кисть художника сберегла для истории образ этой пленительной женщины – Струйская, портрет которой окутан светлой печалью, как живая богиня в загадочном тумане.

Описание картины

Погрудный портрет представляет собой облик девушки, который мягко высвечен на тёмном нейтральном фоне. Самое светлое пятно на картине – благородный лоб утончённой красавицы, открытый высокой пышной причёской, контуры которой сначала теряются во мраке, как вдруг лёгкой шелковистой косой показываются на плече. Спокойный, задумчивый взгляд тёмных загадочных глаз, выразительные брови вразлёт, лёгкий румянец на свежих щеках, полуулыбка на губах, мягкий овал лица – какой-то особый шарм, пленительное совершенство. Тень с одной стороны грациозной шеи отступает, открывая взору целомудренное декольте, которое художник также выделяет светом. Изысканные кружева, рукава из нежного полупрозрачного газа и атласа, сборки лифа в серых и золотистых оттенках позволяют додумать неотразимость элегантного платья.

Золотистое сфумато заставляет провести параллель между этим портретом и «Моной Лизой» Да Винчи. Оно подсвечивает и лицо, и платье – создаётся иллюзия, что всё искрится. Весь портрет будто подёрнут тончайшей шёлковой вуалью, цвет которой трудно уловить. Это пепельно-розово-золотистый лёгкий туман, мерцающая дымка загадки, влекущая вновь и вновь вглядываться в омут этих влажных живых глаз.

Впечатление

И всматриваться, и восхищаться, и фантазировать, и писать стихи – при жизни вдохновляла сама Александра Петровна, спустя годы и столетия воодушевляет её портрет кисти Фёдора Рокотова. Так, он пробудил восторженные чувства в душе Николая Заболоцкого, советского поэта-философа, опубликовавшего стихотворение «Портрет» в 1948 году: «Её глаза – как два тумана, полуулыбка, полуплач…» Трогательная ода-поклонение как мастерству живописца, так и красоте модели.

Читайте также  Биография поля гогена и описание картин художника

Большинство же зрителей не способны на проникновенные стихи. Они просто любуются, как зачарованные, пожалуй, самым блестящим образом русской женщины, самим совершенством.

Роль Рокотова в живописи

Талантливый художник выполнил особую миссию – он стал создателем оригинальной разновидности портрета XVIII века, в частности, интимного камерного портрета, когда задачей художника была передача не общественного и социального положения героя картины, а проникновение в его внутренний мир. «Души изменчивой приметы» в портрете Струйской и завораживают – по свидетельству работников Третьяковки посетители надолго задерживаются у полотна.

Судьба картины

Портрет Струйской попал в Третьяковскую галерею сложным путём. Почти до революции он находился в родовом гнезде, в Рузаевке, но сама усадьба внуком Михаилом была продана соседскому монастырю. Портрет до 1901 года хранился у правнучки Струйских – Сушковой. Скорее всего, по нужде она продала его Историческому музею, откуда в 1925 году он поступил в Третьяковку.

Надо сказать, что к этому портрету всегда существовал парный – с изображением Н.Е. Струйского (свадебная пара), вместе они навсегда и остались.

Судьба героини

Овдовев, Александра Петровна посвятила свою жизнь детям и многочисленным внукам. Один из них, внебрачный ребёнок сына Леонтия, стал известным поэтом и переводчиком. Это А.И. Полежаев (мать его, крепостная, была отпущена на волю и выдана замуж за мещанина Полежаева). Из всей семьи Струйских только бабушка относилась к поэту по-доброму. До самой смерти (в 1838 году) он вёл с ней переписку, в которой часто посылал свои стихи.

Имея общительный и доброжелательный нрав, Струйская всегда была окружена добрыми друзьями и интересными людьми. Сохранились восторженные отзывы о ней русского поэта И.М. Долгорукова: «Мало женщин знаю таких, о коих обязан бы я был говорить с таким чувством усердия и признательности, как об ней». Успешно управляла хозяйством, преумножив богатство мужа. Умерла в 1840 году.

Усадебные постройки до наших дней не дожили. Какое счастье, что сохранился портрет А.П. Струйской кисти Ф.С. Рокотова, одухотворённый образ, которым будет любоваться и вдохновляться ещё не одно поколение.

Биография художника Рокотова – портретиста эпохи русского просвящения

Франсиско Гойя – зеркало Испании конца XVIII – начало XIX века

“Русская Венера” — Вершина творчества Кустодиева

Портрет струйской, рокотов — описание

В XVIII веке жил в России Николай Еремеевич Струйский (1749–1796) — известный издатель и поэт. Жил он в селе Рузаевка (ныне это Саратовская область). Когда Емельян Пугачев проходил мимо Рузаевки, то все родственники Струйского, включая его первую жену и двоих детей, были зверски замучены и убиты. Сам Николай странным образом остался жив-здоров и впоследствии унаследовал огромное состояние.

В 1772 году по рекомендации Екатерины II он заключил свой второй брак — с фрейлиной Императрицы Александрой Петровной Озеровой (1754–1840), дочерью помещика Нижнеломовского уезда Пензенской губернии.

В подарок новобрачной жених преподнес не украшения, а храм Пресвятой Троицы в Рузаевке, так как знал, что для невесты большую ценность представляла духовная сторона жизни, а не драгоценности или наряды. Вскоре после свадьбы супруги совершили путешествие в Москву, где Н. Струйский заказал своему старому доброму приятелю, художнику Федору Рокотову, фамильные портреты.

Федор Степанович Рокотов (1735–1808, Москва) — великий российский портретист, работавший в период Русского просвещения. Возможно, первый в России «вольный художник», не зависевший от государственных и церковных заказов.

Рокотов на протяжении многих лет оставался другом семейства Струйских, а Николай Струйский был чуть ли не единственным почитателем таланта Рокотова и первым собирателем его картин. Вообще известно, что художник и Николай Еремеевич тесно общались в течение многих лет и, возможно, в молодости даже были сослуживцами.

Русских художников XVIII века было немного, самых известных — всего шесть: это И.Н. Никитин, А.П. Антропов, Ф.С. Рокотов, И.П. Аргунов, В.Л. Боровиковский и Д.Г. Левицкий. Эти первые русские художники писали огромное количество царских портретов. Писали они, разумеется, и портреты вельмож. Фактически с них началась русская светская живопись. У каждого царедворца в кабинете должен был висеть портрет царствующей особы. Точно, как теперь висит фотография президента. Традиция!

Итак, сразу же после медового месяца в Москве Николай заказал своему другу, каковым являлся Федор Рокотов, портреты: свой собственный и своей жены. Александра Петровна произвела на художника неизгладимое впечатление и, как он писал впоследствии, была не только невероятно хороша собой и умна, но и «чертовки хитра и вежлива». Написаны были эти портреты в 1772 году, вскоре после свадьбы. Николай Еремеевич к этому времени уже оставил военную службу — «за болезнями». Мужу тогда было 23, жене — 18.

Два этих портрета вошли в золотой фонд русской живописи! А портрет Струйской стал знаменит под именем «Русской Джоконды»!

Многие искусствоведы считали и считают, что рокотовский портрет Александры Струйской является образцом идеальной женщины во всей русской портретистике!

Судьба этого полотна, как и написанного в то же время портрета Н.Е. Струйского, потрясающе интересна. Почти сто лет портреты хранились в имении Рузаевка, оставаясь неизвестными широкой публике. Однако в 1903 году в Московский Императорский исторический музей обратилась дама, заявившая, что хочет продать две картины, изображающие ее предков. Это была последняя наследница рузаевского имущества Е.М. Сушкова, которая, оказавшись в материальном затруднении, решилась расстаться с портретами и продала их вместе с другими рокотовскими работами.

Впоследствии из Московского Императорского исторического музея портреты Струйских были изъяты советскими властями и переданы в Третьяковскую галерею. Сегодня полотно, изображающее «Русскую Джоконду», хранится в четвертом зале Третьяковской галереи.Н.А. Заболоцкий, русский советский поэт, почти через два века посвятил этому портрету знаменитые стихи:

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза — как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза — как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

Когда потемки наступают,
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Ее прекрасные глаза.

Напомню, что авторству Н.А. Заболоцкого принадлежат слова всем известной песни: «Зацелована, околдована, С ветром в поле когда-то обвенчана, Вся ты словно в оковы закована, Драгоценная моя женщина. »

Вернемся к Струйскому. Часть своего огромного состояния Николай Ереемеевич употребил чудным образом. Он приобрел типографию! В то время в России насчитывались две-три типографии, а у Струйского появилась еще одна. Изданные Струйским книги становились произведениями искусства: фолианты печатались на атласе или александрийской клееной бумаге, страницы украшали виньетки и рисунки. Эти тома давали повод просвещенной императрице Екатерине Великой, которой Струйский регулярно отсылал экземпляры своей продукции, похваляться перед знатными иностранцами: «Видите, какие шедевры печатают у меня даже в захолустье».

За заслуги в книгоиздательстве Струйский был жалован драгоценными бриллиантовыми перстнями.

Издания типографии Струйского в XVIII веке признаны лучшими в мире! Ныне они являются библиографической редкостью. Но редкостью издания Струйского стали и благодаря малым тиражам: часто не более 20–50 экземпляров. А издавал Николай Еремеевич, как можно догадаться, преимущественно свои поэтические опусы. В разные годы он издал более 50 книг своего сочинения на русском и французском языках.

Многие современники отзывались о Струйском как о чудаке-графомане. Так, князь И.М. Долгорукий — вице-губернатор Пензенской губернии с 1791 по 1796-й — писал о нем: «Дворянин и помещик, владелец нескольких поместий и до тысячи душ крепостных, живший почти роскошно, Струйский, влюбясь в стихотворения собственно свои, издавал их денно и нощно, покупал французской бумаги пропасть, выписывал буквы (шрифт) разного калибра, учредил (в Рузаевке) типографию собственно свою и убивал на ее содержание лучшую часть своих доходов».

Вот пример стихотворных опытов Струйского:

Ероту песни посвящаю,
Еротом жизнь мою прельщаю,
Ерот в мой век меня любил,
Ерот мне в грудь стрелами бил:
Я пламень сей тобой, Сапфира, ощущаю!

Это Струйский к ней пишет, к своей Сапфире, любезной жене Александре Петровне.

«Апология к потомству от Николая Струйского, или Начертание о свойстве нрава Александра Петровича Сумарокова и о нравоучительных ево поучениях», писана в 1784 году в Рузаевке. В Санкт-Петербурге печатана с дозволения Управы благочиния у Шнора в 1788 году.

Читайте также  Портрет маргариты лотарингской, герцогини орлеанской, антонис ван дейк, 1634

Все свои поэмы и оды (в основном посвященные Екатерине II) он печатал без всякой цензуры, издавал роскошными томами и никогда не пускал в продажу, а ограничивался дарением оных своим родственникам и знакомым, высокопоставленным лицам и, разумеется, непременно Императрице Екатерине II.

Тем не менее типография Струйского прекратила существование после запрета частных типографий Екатериной II, напуганной террором Великой французской революции 1789 года. Шрифты и украшения типографии были пожертвованы наследниками Струйского в 1840 году в Симбирскую губернскую типографию, где долго потом служили.

Но была и другая сторона натуры Николая Струйского: он играл с крепостными в странные игры. Его любимая затея состояла в том, что он придумывал (только в голове своей) какое-либо преступление, намечал некоторых из своих крестьян в качестве обвиняемых, учинял им допросы, вызывал свидетелей, сам произносил обвинительную и защитительную речи и, наконец, выносил приговор, присуждая «виновных» иногда к очень суровым наказаниям, иногда даже пыткам. Недаром после его смерти крестьяне разнесли ненавистный барский дом, где в подвалах были оборудованы «пытошные камеры», до самого основания.

Князь Иван Долгорукий записал в своем дневнике: «От этого волосы вздымаются! Какой удивительный переход от страсти самой зверской, от хищных таких произволений к самым кротким и любезным трудам, к сочинению стихов, к нежной и вселобзающей литературе… Все это непостижимо!»

Смерть самого поэта была внезапной и своей странностью походила на его жизнь. Узнав о кончине Екатерины II, которую он превозносил как античную богиню, Струйский «слег горячкой, лишился языка и в несколько дней преставился». Николай Еремеевич почил 2 декабря 1796 года в возрасте 47 лет и погребен в Рузаевке — против трапезной, около церкви, которую сам построил. Над его могилой, как он сам распорядился, был поставлен простой камень. Разумеется, могила затерялась.

Выдающийся русский поэт Гаврила Романович Державин (1743–1816) проводил Н.Е. Струйского в могилу не эпитафией, а эпиграммой:

«Поэт тут погребен: по имени — струя. А по стихам — болото».

В начале 1890-х годов через Рузаевку прошла железная дорога Московско-Казанского направления, и она превратилась в крупный железнодорожный узел с мастерскими, грязью и угольной пылью.

После октябрьской революции остававшиеся рузаевские постройки были окончательно разорены местными крестьянами, которые «по справедливости» делили скот, сельский инвентарь и сжигали имения.

Супруга Струйского Александра Петровна была «женщина совсем других склонностей и характера…». Несмотря на свою красоту, балам она предпочитала тихие радости семейной жизни и родила супругу 18 детей, из которых до совершеннолетия дожили только 8. Она пережила мужа более чем на 40 лет и умерла в 1840 году. После ее смерти принадлежавшее ей имущество было поделено между наследниками.

Портрет Александры Петровны Струйской

Описание картины «Портрет Александры Петровны Струйской»

Александра Петровна Озерова, в замужестве Струйская, вряд ли подозревала, что в будущем, 200 лет спустя, ею будут восхищаться потомки, а ни в чем не повинных и совершенно глухих к искусству школьников станут принуждать писать сочинения о её ускользающей красоте.

Если и могла Александра Петровна, подобно многим тщеславным красавицам XVIII века, питать смутные надежды, что образ её увековечит искусство, то, вероятней, связывала их с многословными поэмами собственного мужа, но уж никак не с чересчур «скромным», по понятиям её эпохи, портретом Рокотова.

Стихи Николая Еремеевича Струйского, восторженного и неистового графомана-холерика, не устававшего воспевать супругу и называвшего её «Сапфирой», печатались на дорогой бумаге в специально для этой цели построенной типографии в их поместье Рузаевка, с современнейшим оборудованием и опытными печатниками. Все шедевры полиграфического искусства (по качеству исполнения им действительно в России не было равных) из типографии Струйских тотчас же отсылались императрице Екатерине II, чтобы она могла похвастать ими перед своими просвещёнными иностранными визитёрами.

А что же портрет, написанный другом семьи Рокотовым в тот год, когда 18-летняя Сашенька стала женой Струйского? Да ничего! Просто оставался висеть в одной из дальних и тёмных комнат. Он явно недостаточно впечатлял Александру Петровну: известно, что в парадной зале она приказала повесить другой свой портрет – поколенный или в полный рост и в платье с фижмами.

Рокотов вряд ли стал бы писать Стуйскую так. Он не любил помпезных парадных портретов. Он был единственным для своей эпохи художником, кто мог с лёгкостью пренебречь многоцветной роскошью нарядов, переливающихся шелков и пенящихся кружев, которые так любили придворные итальянцы и французы. Он даже не выписывал фон со сложными по композиции натюрмортами, как его ровесник и соперник Левицкий. Всё это было ему бесконечно чуждо. По большому счету, Рокотова интересовало лишь лицо модели и те черты её внутреннего мира, которые он единственный был способен вызывать к жизни на своих портретах. «Души изменчивой приметы переносить на полотно» – скажет о методе Рокотова поэт Николай Заболоцкий, один из многочисленных поклонников «русской Джоконды».

О модели рокотовского портрета по мемуарам известно не слишком много, но достаточно. Она была приветливой, обходительно и гостеприимной хозяйкой. Милой и спокойной. Гости побаивались странностей Струйского, но теплота и радушие Александры сглаживали их. Родила мужу 18 детей, из них – целых 4 пары близнецов. Некоторые из детей умерли при родах или в младенчестве, но большинство Александра Петровна сумела поднять на ноги и вывести в люди. Она на целых 43 года пережила своего оригинала-мужа, но всю жизнь сохраняла о нём память, оставляя неприкосновенной обстановку в его кабинете. Слухи о романе Струйской и Рокотова, по-видимому, всего лишь плод романтической фантазии зрителей.

Александра Петровна так и не узнала о маленьком секрете Рокотова и Струйского, который они предпочти от неё скрыть. Дело в том, что она не была первой любовью Николая Еремеевича. В ранней юности он уже был женат, а в 20 лет остался вдовцом. В пензенском имении Струйских долго хранился «Портрет неизвестного в треуголке». Благообразный юноша с здоровым румянцем. Красивый рисунок губ. Мягкая улыбка. Прототип – не известен. Когда картина попал в руки исследователей, поначалу решили, что это портрет Алексея Бобринского, незаконного сына Екатерины II и Григория Орлова (когда-то давно Рокотов писал его младенцем). Неясно было только, зачем портрету Бобринского было храниться в семейном собрании Струйского.

На помощь пришли новейшие методы исследования: в рентгеновских лучах стало видно, что мужской камзол и треуголка написаны поверх женского платья, а вот лицо оставлено без изменений. Так родилась версия, что это портрет первой жены Струйского, Олимпиады Сергеевны. При пособничестве Рокотова Николай Еремеевич накануне новой женитьбы позаботился, чтобы у второй Струйской не возникло малейших поводов для расстройства или ревности.

Александра на портрете Рокотова написана естественно и просто. Никаких ужимок и причуд. Никаких сложных укладок и сложносочиненных нарядов. Никакого жеманства. Не понять, о чем она думает. Не ответить даже, какие цвета преобладают в портрете – настолько плавны и тонки переходы оттенков. Всё зыбко и всё загадочно. Это именно «ускользающая красота», мерцающая, пленительная, недоговоренная и в полной мере оценённая лишь в ХХ веке.

Глаза и обманы Фёдора Рокотова

«Её глаза — как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза — как два обмана,
Покрытых мглою неудач».

Николай Заболоцкий — о картине Фёдора Рокотова.

На излёте сталинского Большого Стиля — в 1953 году — поэт Николай Заболоцкий написал одно из самых изысканных творений советской литературы — «Портрет». Слова, исполненные горечи напополам с восторгом посвящались Александре Струйской — очаровательной барыне, заслужившей историческую память лишь потому, что её запечатлел сам Фёдор Рокотов. «Ты помнишь, как из тьмы былого, / Едва закутана в атлас, / С портрета Рокотова снова / Смотрела Струйская на нас?» Красавица, жена расточительно-эпатажного щёголя, занимавшегося переводами и стишками — увы, бездарными, мадам Струйская должна бы источать радость, на крайний случай — довольство.

Этот брак, несмотря на гуманитарное полыхание мужа, значился вполне удачным и даже — счастливым. Впрочем, Струйская овдовела, пережив своего импульсивного супруга на целую вечность и почила уже при Николае I, в возрасте восьмидесяти шести лет. Наверное, как все «пиковые дамы», она глядела на собственное изображение, как на «тьму былого». Отчего же глаза — «. покрыты мглою неудач»? Рисованная печаль вовсе не от бремени вдовства — портрет был написан в пору медового месяца господ Струйских. Это — кисть Рокотова, умевшего придавать лицам особую таинственность. Загадку. Флёр. Обман. Да только ли в художнике дело?

Читайте также  Антонис ван дейк, биография и картины

Вторая половина XVIII столетия — это истерзанный мир после Семилетней войны, которую обыкновенно считают чем-то легкомысленным, однако, сила её воздействия оказалась велика — европейская цивилизация сменила вектор. Возникла потребность в уединении. Актуальной сделалась грусть, пришедшая на смену жеманной томности. Завитушки рококо воспринимались, как тяжеловесно-дурной вкус. Французский парк с его идеальными боскетами навевал скуку — в моду вторгался британский стиль, подразумевавший естественную среду обитания, мистические гроты и псевдо-руины. Культ природы и сентиментальность отличали тогдашнего современного человека. Уникальный рокотовский почерк — это попадание в тренды, как теперь это называют. От художников стали требовать отображение личности, души, бездонных омутов-очей.

В Государственном Историческом музее сейчас проходит выставка произведений Фёдора Степановича Рокотова (1735 — 1808). Экспозиция интересна уже тем, что многие из работ — недавно «открытые», атрибутированные. Долгие годы авторство было под вопросом, и потому на стендах присутствуют материалы фотосъёмок и рентгенограмм, сделанных в процессе изучения полотен. Другим объединяющим фактором является история — все персонажи известны или хотя бы отражают смысл эпохи.

Фёдор Рокотов и сам — явление своего века. Выходец из крепостных (по другой версии — бастард князя Репнина, без колебаний давшего талантливому юноше вольную), художник вращался в барских салонах, дружил с Иваном Шуваловым — главным покровителем всех российских муз, был вхож в лучшие дома — в качестве гостя, то есть равного. Учился за границей, слыл образованным человеком, что предполагало знания во всех областях — по примеру французских энциклопедистов и немецких философов. Он довольно быстро заделался «модным» портретистом, поэтому количество работ, приписываемых Рокотову — изумляет. Есть резонное предположение, что многие картины, в том числе отобранные для экспозиции, заканчивали его ученики — допустим, Андрей Зяблов, крепостной крестьянин вышеупомянутых Струйских.

Более того, Рокотов был одним из основателей Английского клуба в Москве, членство в котором почиталось за превеликую честь. («Ну что ваш батюшка? Всё Английского клоба / Старинный, верный член до гроба?» — как впоследствии спрашивал наглый Чацкий оторопевшую Софью). Не имея наследников, художник выхлопотал вольную своим племянникам, отдавши их в кадетский корпус — оба «холопа» сделали успешную военную карьеру. В XVIII веке социальные лифты работали столь исправно, что о древности рода вспоминали не так часто, как того желали потомки допетровских бояр.

Тому образец — князья Разумовские, вытащенные из украинской грязюки и вознесённые к вершинам имперского могущества. Мы видим портрет Анны Васильчиковой, урожденной княжны Разумовской (начало 1780-х гг). Дочь Кирилла Григорьевича, фрейлина и богатейшая невеста России, она вышла замуж за Василия Васильчикова — брата одного из екатерининских фаворитов. Типовая шалость Галантного века — племянницу фаворита Елизаветы Петровны венчают с братом любовника Екатерины! Перед нами горделивая дива. Контраст лёгкой улыбки и — не смеющихся, умных глаз. Она — скорее пикантная, чем хорошенькая. Тёмные волосы, хоть и уложены в причёску а-ля Мария-Антуанетта, лишены французских украшений — при русском дворе не жаловали «сады и корабли», ибо чистоплотная Екатерина полагала, что сложные конструкции — рассадники насекомых.

Тут же — детский портрет Александры Глебовой (нач. 1770-х гг.) — родовитой аристократки, в замужестве — княгини Щербатовой. Ей тут не более десяти лет, но малышка одета в платье с узким лифом — корсет носили чуть не с младенчества; со взбитыми волосами и при фамильных бриллиантах, вдетых в крохотные мочки ушей. В те годы никто — или почти никто не принимал детство, как отдельную вселенную. Гуманистические идеи Жан-Жака Руссо, изложенные в педагогическом наставлении «Эмиль» только-только овладевали массами. Ребёнок — это «начинающий взрослый», которого полагалось наряжать в те же парики, жабо и туфельки на каблучках, а девочкам преспокойно декольтировали праздничные одежды. Здесь мы видим крошку-Сашеньку с глубоким, как у настоящей дамы, вырезом.

В силу того, что Рокотов входил в близкий круг Ивана Шувалова, художнику было поручено изобразить кабинет всесильного мецената. В XVIII столетии держалась мода на подобные картины — европейские богачи завещали потомкам «виды» своих апартаментов, парков, дворцов — этот мотив отражён в эстетском фильме Питера Гринуэя «Контракт рисовальщика». Русские аристократы не отставали, и потому шуваловский кабинет явлен во всей версальско-азиатской (sic!) роскоши. По стенам — коллекция старых мастеров. За этой лепотой сложно разглядеть обстановку — стол с креслом, зеркало, камин и ширму-обманку. Значимая деталь — портрет хозяина, писанный, кстати не Рокотовым, а французом Жаном-Луи де Велли, успешно подвизавшемся при царском дворе и в Академии Художеств. Таким образом, это «портрет в портрете» — любопытнейшая игра, при том, что Рокотов (или его ученик?) сделал полупрофиль Шувалова более жёстким и выразительным — Велли беспрестанно льстил заказчикам. Аннотация гласит, что это копия с несохранившейся работы 1758 года, стало быть вещь была очень популярной, что отличало все интерьерные картины — их множили с разными целями, в том числе и для приятельского подарка, в коем прослеживался элемент хвастовства.

XVIII столетие — век Просвещения и просветительства, что знаменовало появление слоя грамотных, эрудированных людей. В те годы следовало разбираться в поэзии, философии, математике и обожать электричество, которому пока не отыскали народнохозяйственною цель. Рокотов писал не лишь патрициев, но и видных интеллектуалов. Мы наблюдаем один из портретов Александра Сумарокова — первого профессионального литератора на Руси, имевшего к тому же чин действительного статского советника.

Бархат и регалии, надменно-ироническая усмешка и — прищуренные, словно бы всё повидавшие глаза — таков русский пиит. Нынче его рифмы кажутся топорными, а сюжеты — переизбыточными. Хотя, в наши дни даже фокусник Вольтер имеет маловато поклонников. Примечательно, что «визуальные» искусства прошлого не устаревают, но каждый раз обогащаются интерпретациями, тогда как словесность требует новизны. Мы восторгаемся портретом Сумарокова, но не его стихами, требующими филологического подхода.

К Рокотову благоволила государыня: пожалуй, самые лучшие изображения Екатерины принадлежат его кисти. Он умел балансировать между правдой жизни и — нормальным в той среде подобострастием. Неслучайно центральным экспонатом выставки является парадный портрет императрицы (1770-е гг.) во всём блеске мощи и той северной красы, что была присуща Екатерине — принцессе Фикхен из Цербста. Она видится колоссальной, не будучи высокой. Она — богиня средь обыденности и та сказочная Фелица, выдуманная Гавриилом Державиным, но вместе с тем — человечная, увлекающаяся, где-то легкомысленная. Линию продолжает портрет маленького Александра — дивного царевича, на которого бабка возлагала мыслимые и немыслимые чаяния.

На экспозиции можно увидеть картины, впервые представленные широкой публике. Допустим, изображение княгини Анны Фёдоровны Белосельской (ок. 1770) или портрет неизвестного (1790), в котором угадываются черты Александра Борисовича Куракина — дипломата, общественного деятеля и большого любителя драгоценностей. Правда, осторожные историки-реставраторы поставили знак вопроса напротив пышной фамилии. Вообще, эта выставка — сплошные вопросы без ответов: Рокотов или его ученики? Куракин — или другой? Даты — и те начертаны условно-приблизительно. Разве небрежность? Это поиск. Не следует забывать о том, что масса шедевров XVIII века уже ко временам Пушкина расценивалась, как забавная дедовская архаика. Отсюда — плохая сохранность, утраты, невозможность точной датировки и сложности в установлении авторства. Имя Рокотова было в забвении почти сто лет — его чудом «вспомнили» мирискусники, поклонявшиеся Галантному столетию.

Имеются на выставке и откровенно дилетантские вещи — Рокотов не сразу нашёл себя. Вот — портрет Василия Ивановича Стрешнева (нач. 1760-х гг.) — сенатора анненско-бироновской закваски; отправленного Елизаветой Петровной в ссылку и возвращённого лишь Екатериной. Тщательно прописанное лицо не центровано и будто «выпрыгивает» из-под напудренного парика. Это распространённый ляп старинных живописцев — неумение совместить костюм и персону, ибо господа крайне редко изводили себя многочасовым позированием — физиономию дописывали уже после кафтана, как бы вставляя её в скомпонованный образ. Невзирая на это, портрет — живой, цепляет. Рисовальной технике научиться легче, нежели высекать искры из души человеческой. Рокотов умел заглядывать в глаза, как в бездну. Потому имя ему — вечность. Или же всё — обман зрения?

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: